Введение

* В Новое время в идеологии доминирует фигура учено го. Среди ученых особо громким голосом обладают сейчас эко­номисты — те, кто с помощью научного метода исследуют произ­вод­ственную и распределительную деятель­ность человека. Политэкономия как теоретическая основа экономических наук с самого начала заявила о себе как о части естественной науки, как о сфере познания, полностью свободной от моральных ограничений, от моральных ценностей. Начиная с Адама Смита она начала изучать экономические явления вне морального контекста. То есть политэко­но­мия якобы изучала то, что есть , подходила к объекту независимо от понятий добра и зла. Она не претендовала на то, чтобы говорить, что есть добро, что есть зло в экономике, она только непредвзято изу­чала проис­ хо­дящие процессы и старалась выявить объективные за ко ны, по­добные законам естественных наук. Отрицалась да же принадлежность политэкономии к «социальным наукам».

* Заметим, что этот дуализм западной политэкономии (одно из выражений дуалистичности всего мироощущения Запада) в принципе отрицался русскими социальными философами и экономистами. В попытке разделить этику и знание в экономике Вл. Соловьев видел даже трагедию политэкономии . По сути, русские философы отрицали статус политэкономии как науки .

* Очевидно, однако, что эта область зна­ния, претендовавшая быть естественной наукой, на самом деле тесно связана с идеологией (в «Археологии знания» М. Фуко берет политэкономию как самый яркий пример знания, в которое идеология вплетена неразрывно). В то же время это наука не экспериментальная, она основывается на постулатах и моде­лях. Поскольку политэкономия связана с идеологией, неизбежно сокрытие части исходных по­сту­латов и моделей. Действи­тель­но, «забвение» тех изначальных по­стулатов, на которых базируются ос­новные экономические модели, пришло очень быстро. И сегодня для того, чтобы как-то со­отнести эконо­мические модели с ценностями, идеала­ми, видением мира и человека, приходится произвести целое исто­ри­ческое исследование по реконструкции исходных постулатов и моделей (Фуко называет этот поиск «археологией»).

* Сегодня задачей любого мыслящего человека яв­ля­ется демистификация моделей и анализ их истоков. Мы должны пройти к самым основаниям тех утверждений, на которых они бази­руются, и к кото­рым мы привыкаем из-за идеологической обработки в школе и в сред­ствах массовой информации. И окажется, что мно­гие вещи, которые мы воспринимаем как естественные, основы­вают­ся на наборах аксиом, вовсе не являющихся ни эмпирическими фактами, ни данным свыше откровением. Попытаемся же проследить развитие основной модели политэкономии, ее эво­лю­цию в соответствии с изменением научной картины мира в науке за пос­лед­ние 200 лет. То есть попытаемся сле­довать действи­тель­но науч­ному знанию, а не его идеоло­гиче­ским интерпретациям.

Политэкономия и хрематистика

* Аристотель сформулиро­вал основные понятия, на которых бази­ру­ет­ся сегодня видение хозяйства. Одно из них экономика , что означает «ведение дома», домо­строй, матери­аль­ное обеспечение экоса (дома) или полиса (го­ро­да). Эта деятель­ность не обязательно сопряжена с движением денег, ценами рынка и т. д. Другой способ производства и ком­мерческой деятельности он назвал хрематистика (рыночная эко­но­мика). Это изначально два совершенно разных типа дея­тельности.

* Эконо­ми­ка — это произ­вод­ство и коммерция в целях удовлетворения потреб­ностей (даже если речь шла о порочных потребностях). А хре­ма­тистика — это такой вид производственной и коммерческой дея­тель­ности, который нацелен на накопление богатства вне зависимости от его использования, т. е. накопление, превращенное в высшую цель деятельности. Это считалось и счи­та­ется в любом традиционном обществе вещью необъяснимой и ненор­маль­ной. Хотя в древности доминировала именно эко­номика, существовала и неко­то­рая аномалия, был тип людей, который дейст­во­вал ради накоп­ле­ния. А человек с органичным восприятием мира справедливо счи­тал, что на тот свет богатства с собою не возьмешь, зачем же его копить. М. Вебер пишет о протестантской этике:

* «Summum bonum [высшее бла­го] этой этики прежде всего в наживе, во все большей наживе при пол­ном отказе от наслаждения, даруемого деньгами... эта нажива в такой степени мыслится как самоцель, что стано­вит­ся чем-то трансцендентным и даже просто иррациональным по от­ношению к «счастью» или «пользе» от­дельного чело века. Теперь уже не приобретательство служит человеку средством удовлет­во­ре­ния его материальных потребно стей, а все сущест­во­вание человека направлено на при об ретательство, которое становится целью его жизни. Этот, с точки зрения непосредственного восприятия, бес­­смыс­лен­ный переворот в том, что мы назвали бы «естественным» по­ряд­ком вещей, в такой же степени является необходимым лейт­мотивом ка­питализма, в какой он чужд людям, не затронутым его веянием».

* Отметим очевидную вещь, которая замечательным образом была стерта в общественном сознании с помощью идеологии: рыночная экономия не является чем-то есте ственным и универсальным. Напротив, естественным (нату­ ральным) всегда считалось именно нерыночное хозяйст во, хозяйство ради удовлетворения потребностей — потому-то оно и обозначается понятием натуральное хозяйство . Странно, что этого отражения сущности в языке как будто не замечают.

* Рыночная экономика — недавняя социальная конструкция, возникшая как глубокая мутация в очень специфической культуре. Рынок представлен идеологами просто как механизм информационной обратной связи, стихийно регулирующий производство в соответствии с общественной потребностью через поток товаров. То есть как механизм контроля, альтернативный плану. Но дихотомия «рынок-план» несущественна по сравнению с фундаментальным смыслом понятия рынок как общей метафоры всей западной цивилизации.

*  Как возникло само понятие рыночная экономика? Ведь рынок продуктов возник вместе с первым разделением труда и существует сегодня в некапиталистических и да же примитивных обществах. Рыночная экономика возникла, когда в товар превратились вещи, которые для традиционного мышления никак не могли быть товаром: деньги, земля и человек (рабочая сила). Это — глубокий переворот в типе рациональности, в метафизике и даже религии, а отнюдь не только экономике. Сегодня мы сви детели четвертого важнейшего шага в этом направлении — в товар превращаются формы жизни, генетический материал, прежде всего культурных растений [15] .

* Когда Рикардо и Адам Смит, уже освоившие достижения науч­ной ре­волюции и пережившие протестантскую Реформацию, заложили основы полит­экономии, она с самого начала создавалась и развивалась ими как наука о хрематистике , наука именно о той эко­но­мике, которая нацелена на производство богатства (в западных языках политэкономия и хрематистика даже являются синонимами). Уже здесь источник подлога, поскольку политэкономия в принципе не изучает и не претендует на изучение экономии, то есть того типа произ­вод­ства, того типа экономической деятельности, который сущест­во­вал в СССР. Термин «политэкономия социализма», строго говоря, смысла не имеет. Видный современный экономист и историк экономики И. Кристол утверждает: «Экономическая теория занята изучением поведения людей на рынке. Не существует некапиталистической экономической теории».

* Какие же модели и метафоры почерпнула из науки политэкономия, формулирующая фундаментальные экономические модели?

Антропологическая модель и собственность

* Первый камень в основание того индивидуализма соб­ст­венника , на котором зиждется современное общество, заложила Реформация. Второй «корень» политэкономии — почти слившаяся во времени с Реформацией научная ре волюция XVI—XVII вв. Из этих корней выросла новая ан тропологическая модель, которая включает в себя несколько мифов и которая изменялась по мере появления более свежего и убедительного материала для мифотвор­чества. Вначале, в эпоху триум­фа ньютоновской картины мира, эта модель базировалась на метафоре механического (даже не химического) атома, подчиняющегося за­ко­нам Ньютона. Концепция индивида, развитая целым поко­ ле­нием философов и философствующих ученых, получила как бы естест­вен­но­научное обоснование.

* Совре­мен­ное общество основано на концепции чело­века-атома ( ин-дивид — на латыни означает «неделимый», то есть по-гречески а-том ). Каждый человек является неделимой це­лост­ной частицей человечества, то есть разрываются все чело­ве­ческие связи, в которые раньше он был включен. Происходит атомизация общества, его разделение на пыль свободных индиви­дуумов. Заметим, что в традиционном обществе смысл понятия индивид широкой публике даже неизвестен. Здесь человек в принципе не может быть атомом — он «делим». Так, в России человек представляет собой соборную личность, средоточие множества человеческих связей. Он «разделен» в других и вбирает их в себя. Здесь отсутствует сам дуализм индивид-общество. Здесь человек всегда включен в соли­дар­ные структуры (патриархальной семьи, деревенской и церковной общины, трудового коллектива, пусть даже шайки воров).

* Из понятия человека-атома вытекало новое представление о частной собствен­ности как естественном праве. Именно исходное ощущение недели­мо­сти индивида, его превра­ще­ния в обособленный, автономный мир поро­дило глубинное чувство собственности, приложенное прежде всего к собственному телу. Произошло отчуждение те­ла от личности и его пре­вра­щение в собственность. До этого понятие «Я» включало в себя и дух, и тело как неразрывное целое. Теперь стали говорить «мое тело» — это словосочетание появилось в языке недавно, лишь с воз­ник­новением ры­ноч­ной экономики. Заметим, что в миро­ощу­щении русских, которые не пережили такого переворота, этой проб­лемы как будто и не стояло — а на Западе это один из по­сто­янно обсуждаемых вопросов. При­чем, будучи вопросом фун­да­мен­таль­ным, он встает во всех плоско­стях общественной жизни, вплоть до политики. Если мое тело — это моя священная частная собственность, то никого не касается, как я им распоряжаюсь (показательны дискуссии о проституции, гомосексуа­лиз­ме, эвтаназии).

* Превращение тела в собственность обосновало возможность свобод­ного контракта и эквивалентного обмена на рынке труда путем превращения рабочей силы в особый товар. Каждый свободный индивид имеет эту частную соб­ственность — собственное тело, и в этом смысле все индивиды равны. И пос­кольку теперь он собственник этого тела (а раньше его тело при­на­д­лежало частично семье, общине, народу), постольку теперь он может ус­ тупать его по контракту другому как рабочую силу. Так возник миф о человеке экономическом — homo eсonomiсus , ко­то­рый создал ры­ноч­ную экономику. Американский антрополог Салинс пишет об этой совер­шенно необычной свободе «продавать себя»:

* «Полностью ры­ноч­ная система — очень необычный тип общества, как и очень спе­цифический период истории. Он отмечен тем, что Макферсон назы­ва­ет «собствен­ни­ческим индивидуализмом». Собст­вен­нический инди­ви­дуализм включает в себя странную идею — ко­торая есть плата за осво­бождение от феодальных отношений — что люди имеют в соб­ст­венности свое тело, которое имеют право и вынуждены исполь­зовать, продавая его тем, кто контролирует ка­питал... В этой ситуации каждый человек выс­тупает по отношению к другому че­ловеку как собственник. Фактически все общество формируется через акты обмена, посредством которых каж­дый ищет максимально возможную выгоду за счет приобретения собст­венности другого за наименьшую цену».

* Превращение человека в атом, обладающий правами и свободами, меняло и идею государства, которое раньше было построено иерархически и обосновывалось, приоб ре­тало авторитет через божественное откровение. Госу­дар­ст­во было патерналистским и не классовым, а со словным. Лютер легитимировал возникновение классового государства, в котором представителем Бога становится не монарх, а класс богатых. Богатые ста­но­вились но­сителями власти, направленной против бедных. Адам Смит так и определил главную роль государства в гра­ж­данском обществе — охрана частной собственности:

* «Приобретение крупной и об­ширной собственности возможно лишь при установлении гражданского правительства. В той мере, в какой оно устанавливается для защиты собственности, оно становится, в действительности, защитой бо­гатых против бедных, защитой тех, кто владеет собственностью, против тех, кто никакой собст­вен­ности не имеет».

* Именно капитализм (с его необходимыми компонентами — граж­дан­ским обществом, фабричным производст вом и рыночной эко­номикой) поро­дил тот тип государст ва, который английский ученый и философ XVII века Гоббс охарак­те­ри­зовал как Левиафана. Только такой наделенный мощью, бес­страс­тием и авторитетом страж мог ввести в законные рамки конкуренцию — эту войну всех против всех. А. Тойнби подчеркивает: «В за­падном мире... в конце концов последовало появление тоталитарного ти­па госу­дар­ства, сочетаю­ще­го в себе западный гений организации и меха­ни­зации с дья­воль­ской способностью порабощения душ, ко­то­рой могли по­завидовать тираны всех времен и народов... Возрождение покло­нения Ле­виа­фану стало религией, и каждый житель Запада внес в этот процесс свою лепту».

Модель Адама Смита и механика Ньютона

* Помимо концепции человека-атома, каркасом главной модели в политэкономии Адама Смита была ньютоновская картина ми­роздания . Адам Смит просто перевел ньютоновскую мо­дель мира как маши­ны в сферу производственной и распре­дели­тель­ной деятельности. Это бы­ло органично воспринято культурой Запада, основанием которой был ме­ха­ницизм. Как машину рас­смат­ри­вали тогда все, вплоть до человека. Нью­тоновская механика была перенесена со всеми ее постулатами и допу­щениями, только вместо движения масс было движение товаров, денег, рабочей силы. Абстракция человека экономического была совершенно аналогична абстракции материальной точки в механике.

* Экономика была представлена машиной, действующей по ес­тест­венным, объективным законам (само введение понятия объек­тив­ного зако­на было новым явлением, раньше доминировало понятие о гармонии мира). Утверждалось, что отношения в экономике просты и могут быть выражены на языке математики и что вообще эта машина проста и легко познается. Адам Смит перенес из нью­то­новской механистической модели принцип рав­новесия и ста­биль­ности , который стал основной догмой экономической теории. Метафора мира как равновесной машины (часы), приложенная к экономике, не была ни научным, ни логическим выводом. Это была метафизическая установка религиозного происхождения (см. о деизме Адама Смита). Равновесие в экономике не было законом, открытым в политэкономии, напротив — все поиски экономических законов были основаны на вере в это равновесие.

* Адам Смит, вслед за Ньютоном, должен был даже ввес­ти в модель некоторую потустороннюю силу, которая бы приводила ее в рав­новесие (поскольку сама по себе рыночная экономика равновесие явно не соблюдала). Это — «невидимая рука рынка», аналог Бога-часовщика. Само выражение «невидимая рука» использовалось в механике ньютонианцами с начала XVIII в. для объяснения движения под воздействием гравитации. Политэкономия, собственно говоря, пре­тен­довала быть наукой о при­ве­дении в равновесие всех трех под­систем, взаимодействующих с ядром мирового хозяйства — гражданским обществом Локка (или «первым миром») — так, чтобы эта система функцио­ни­ровала как рав­новесная.

* На деле же вся политэкономия, начиная с Адама Смита, тщательно обходит оче­видные источники неравно­ве­сности и механизмы гашения флукту­аций, возвращения системы в со­стояние равновесия. Гомеостаз, равновесие поддерживается толь­ко в ядре системы, способном во брать лишь небольшую часть человечества («золотой мил­лиард»). Влияние механистического мировоззрения и вера в равновесие ощущалось даже в период империализма, когда мировая хозяйственная система совершенно очевидно пришла в неравновесное состояние. Кейнс отметил, что неоклассический синтез Маршалла помещает экономические явления внутрь «коперниковской системы, в которой все элементы экономического универсума находятся в равновесии благодаря взаимодействию и противовесам».

* Мы не можем рассматривать весь спектр механических и биологических метафор, привлеченных при выра ботке экономических моделей (например, аналогии меж ду деньгами и движением финансов с кровью и кровообра щением в модели Гарвея). Заметим лишь, что использо ва ние метафор не может быть методологически нейтральным.

* Из науки в политэкономию были перенесены методологические подходы, в рамках которых и строились модели экономических теорий. Это видно и в антропологии (методологический индивидуализм), и в механицизме политэкономии Адама Смита. Кстати, такая атомизация людей и превращение каждого чело­века в свободного предпринимателя вовсе не является обя­зательным условием эффективного капитализма. Это — специфи­че­ская культурная особенность Запада. По выражению Мичио Моришима в книге «Капитализм и конфуцианство» (1987), по священной культурным основаниям капитализма в Япо нии, в этом обществе «капита­ли­сти­ческий рынок труда — лишь современная форма выражения рын­ка верности» . Экономические отношения видятся здесь не в терминах механистической политэкономии Запада, а в категориях традиционного общества.

* Из детерминизма научного вытекал и детерминизм социальный, экономический. Видный со­циолог из Йельского уни­вер­ситета Уильям Самнер писал в начале ХХ века: «Социальный порядок вытекает из законов природы, аналогичных законам физи­че­ского порядка». Иллюзия, будто все в мире предопределено, как в часах, что мир детерминирован, до сих пор лежит в основании механисти­че­ского миро­ощущения Запада. Совсем недавно вид­нейший английский ученый Томас Хаксли заявил:

* «Фунда­мен­тальная аксиома научного мышления сос­то­ит в том, что не су­ществует, не существовало и никогда не будет существовать ни­ка­кого беспо­ряд­ка в природе. Принять возможность любо­го явления, которое не было бы логическим следствием непосредственно пред­ шествующих ему явлений в соответствии с определенными правилами (открытыми или еще неизвестными), которые мы называем «законами природы», означало бы для науки совершить акт самоуничтожения».

* Разумеется, в западной общественной мысли с са­мого начала были диссиденты научной революции. Существовали важные куль­турные, философские, научные течения, которые отвер­га­ли и механицизм ньютоновской модели, и возможность приложения ее к обществу. И эко­но­мисты делились на два течения: инструмен­талисты и реалисты . Более известны инструменталисты, которые разрабатывали теории, излагающие «объективные законы экономики» и обладающие поэтому статусом научной теории. Инструменталисты использовали методологические подходы меха­нис­тической науки, прежде всего, редукционизм — сведение сложной сис­темы, сложного объекта к более простой модели, которой легко манипу­лировать в уме. Из нее вычищались все казавшиеся несущественными условия и факторы, оставалась абстрактная модель. В науке это — ис­кус­­ствен­ные и контролируемые условия эксперимента, для экономиста — расчеты и статистические описания.

* А реалисты — те, кто отвергал редукционизм и старался описать реальность максимально полно. Они говорили, что в экономике нет за­ко­нов, а есть тенденции. Использовалась такая, например, метафора: в механике существует закон гравитации, согласно которому тело падает вертикально вниз (так, падение яблока подчиняется этому закону). А ес­ли взять сухой лист, он ведет себя иначе: вроде бы падает, но па­дает по сложной тра­ек­тории, а то, может, его и унесет ветром вверх. В экономике дей­ствуют такие тенденции как падение листа, но не такие за­ко­ны, как падение яблока (реалисты уже в этой аналогии предвос­хи­щали немеханисти­ческие концепции второй половины ХХ века: представ­ле­ние о неравновесных процессах, случайных флуктуациях и не­ста­биль­ности). Хотя триумф техноморфного мышления, сводящего любой объект к машине, в эпоху успехов индус­три­ализма оттес­ нил реалистов в тень, их присутствие всегда напоминало о существовании аль­тер­нативного видения политэкономии.

От механики к термодинамике

* Научная картина мира менялась. В XIX веке был сделан важ­нейший шаг от ньютоновского механицизма, который представ­ля­л мир как движение масс, оперировал двумя главными катего­ри­ями: массой и силой . Когда в рассмотрение мира была включена энер­гия, возникла термодинамика, движение тепла и энергии, двумя универсальными категориями стали энергия и работа — вместо массы и силы. Это было важное изменение. В картине мира появ­ля­ется необратимость, нелинейные отношения. Сади Карно, который соз­дал теорию идеальной тепловой машины, произвел огромные культурные изменения. Эту трансформацию научного образа мира освоил и перенес в политэкономию Карл Маркс.

* Маркс ввел в основную модель политэкономии цикл воспроиз­водства — аналог разработанного Сади Карно идеального цикла тепловой машины. Вместо элементарных актов обмена «товар-деньги» (как у Карно — обмен «давление-объем») — вся цепочка соединенных в систему операций. Модель сразу стала более адекватной — полит­эко­номия теперь изучала уже не простой акт эквивалентного об­мена, как было раньше, а полный цикл, который может быть иде­альным в некоторых условиях (Карно определял условия достижения максимального КПД, в цикле воспроизводства — максимальной нормы прибыли). Но главное, что из термодина­ми­че­ского рассмотрения (а это была равновесная термодинамика) вы­текало, что, совершив идеальный цикл, нельзя было произвести полезную работу, т. к. эта работа использовалась для возвращения машины в исходное со­стояние. И, чтобы получить полезную рабо­ту, надо было изымать энергию из топлива, аккумулятора при­род­ной солнечной энергии.

* То есть топливо было особым типом това­ра, который содержал в себе нечто, дав­ным-давно накопленное при­­родой, что позволяло по­лучать работу. Когда Маркс ввел свою аналогию — цикл вос­произ­водства, в каждом звене ко­торого обмен был эквивалентным, то оказалось, что для получения приба­вочной стоимости надо во­вле­кать в этот цикл совершенно особый товар — рабочую силу , платя за нее цену, эквивалентную стоимости ее воспроизводства. Ра­бочая сила была таким товаром, созданным «при­родой», который позволял производить «полезную работу». Так в полит­экономию бы­ли введены термодинамические категории. В дальнейшем были отдельные, но безуспешные попытки развить особую ветвь энер­ге­тической или «экологической» по­лит­экономии (начиная с Подолин­ского, Вернад­ско­го, Поппера-Линкуса) [16] .

* По сути, в переходе от цикла Карно к циклу вос­произ­вод­ства был сделан неосознанный скачок к неравновесной термоди­на­мике, скачок че­рез целую научную эпоху. В отличие от топлива как аккумулятора хими­че­ской энергии, которая могла вовлекаться в работу тепловой машины только с ростом энтропии, рабочая сила — явление жиз ни , процесса крайне неравновесного и связанного с локальным уменьшением энтропии. Фабрика, соединяя топливо (ак­ку­мулятор энергии) с живой системой ра­бот­ников (акку­мулятор негэнтропии) и технологией (аккумулятор ин­формации), означала качественный сдвиг в ноосфере, а значит, прин­ципиально меняла картину мира.

* Маркс даже значительно опередил свое время. В «Капи­тале» есть очень важная глава «О кооперации», полностью преодолеваю­щая меха­ни­цизм основной модели политэкономии (более того, в ней преодолен и евроцентризм, хотя марксизм в целом находится под большим влиянием этой идеологии). Хотя в общем Маркс исходит из абстрактной редук­цио­нистской модели взаимоотношения рабочего с предпринимателем как куп­ли-продажи рабочей силы, в этой главе показано, что в экономике дей­ ствуют не «атомы», не индивиды, а коллективы рабочих. И соединение рабочих в коллектив само по себе создает такой кооперативный эффект, такую добавочную ра­бо­чую силу, которая капиталисту достается бесплат­но как органи­за­тору. То есть Маркс ввел в политэкономию системные пред­став­ле­ния о синергизме, которые не вмещались в механистическую модель.

Политэкономия и эволюционизм

* Маркс сделал еще один важный шаг, соединив модель по­лит­экономии с идеей эволюции . На завершающей стадии работы над «Капиталом» по­явилась теория происхождения видов Дарвина. Маркс оценил ее как необ­хо­димое естественнонаучное обоснование всей его теории. Он не­ме­длен­но включил концепцию эволюции в модель политэкономии в виде цикла интенсивного воспроизводства , на каж­дом витке которого происходит эволюция технологической сис­темы.

* Таким образом, Маркс ввел понятие технического прогресса как внутреннего фактора цикла воспроизвод­ства. Сейчас это уже кажется тривиальным, а на деле введение эво­люционной идеи в политэкономическую модель было огромным шагом вперед. Можно сказать, что Маркс привел политэкономи­че­скую модель в соответствие с картиной ми­ра совре­мен­ной ему науки, которая претерпела кардинальное изме­нение.

* В немарксистской политэкономии эволюционное учение Дар­ви­на сы­грало огромную роль, дав как бы научное обоснование модернизированной антро­пологической модели западного общества («социал-дарвинизм»). Как пишет историк дарвинизма Р. Граса, социал-дарвинизм во шел в культурный багаж западной цивилизации и «получил ши­ро­кую аудиторию в конце XIX — нача­ле ХХ в. не только вследствие своей претензии био­ло­ги­чески обосновать общественные науки, но прежде всего бла­го­даря своей роли в обос­но­ва­нии экономического либерализма и при­ми­тивного промышленного капи­та­лизма».

* Биологизация политэкономии интенсивно идет и сего дня (так, небывалый в истории всплеск социал-дарви­ низма наблюдается в России, где раньше для него не было куль­турной ниши). Но это не новое явление. М. Салинс пишет:

* «Рас­крыть черты общества в целом через биологиче ские поня­тия — это не совсем «современный синтез». В евро-американском обществе это соединение осуществляется в диалектической форме начиная с XVII в. По крайней мере начиная с Гоббса склонность западного человека к конкуренции и накоплению прибыли смеши­ва­лась с при­ро­дой, а природа, представленная по образу человека, в свою очередь вновь использовалась для объяснения западного че­ло­века. Результатом этой диалектики было оправдание харак­те­ристик социальной деятельности человека природой, а природных законов — нашими концепциями социальной деятельности человека. Чело­ве­ческое общество природно, а природные сообщества лю­бо­пытным об­разом человечны. Адам Смит дает социальную версию Гоб­бса; Чарльз Дар­вин — натурализованную версию Адама Смита и т. д.

* С XVII века, похоже, мы попали в этот заколдованный круг, по­очередно прилагая модель капиталистического общества к жи­вот­ному миру, а затем используя образ этого «буржуазного» живот­но­го мира для объяснения человеческого общества... Похоже, что мы не можем выр­ваться из этого вечного движения взад-вперед между окультуриванием природы и натурализацией культуры, которое по­давляет нашу способность понять как общество, так и органи­че­ский мир... В целом, эти колебания отражают, насколько совре­менная наука, культура и жизнь в целом про­низаны господствующей идеологией собственнического инди­видуа­лизма».

Кейнсианская революция

* Перескочим через несколько этапов и посмотрим, как про­изо­шла мо­дернизация политэкономии в ходе «кейнси­анской революции», когда был сделан принципиальный шаг от механицизма. Английский экономист и философ Кейнс, значительно опережая западную ин­теллектуальную тра­ди­цию, не переносил в экономику механические метафоры и, гла­вное, не при­лагал метафору атома к человеку. Кейнс отрицал методологический индивидуализм — главную опору классической политэкономии. Он счи­тал атомистическую кон­це­пцию неприложимой к экономике, где дей­ствуют «органические общности»,— а они не втискиваются в принципы детерминизма и редукцио­низ­ма. Более того, Кейнс даже отрицал статус политэкономии как естественной науки, на котором так настаивали его предшественники начиная с Адама Смита. Он писал: «экономика, которую правильнее было бы называть политической экономией, составляет часть этики».

* Кейнс относился к тому типу уче­ных, которых называли реалистами, — видел мир таким, каков он есть, с его слож­но­стями, не сводя к упрощен­ным абстракциям (ти­па чело­ве­ка-атома, индивидуума). Он поставил под сомнение главный аргумент, посредством которого идеология использует науку для легитимации социального порядка — апелляцию к естественному порядку вещей, к природным законам общественной жизни. Он не только вскрыл методологическую ловушку, скрытую в самом понятии «естест­венный», но и отверг правомерность распространения этого понятия на общество.

* В первой трети ХХ века индустриальная экономика стала столь большой системой, что «невидимая рука» рынка оказалась уже неспо­собной возвращать ее в состояние равновесия даже в масштабе ядра — развитых капиталистических стран. Включив системные идеи в теорию экономики, Кейнс привел ее в соответствие с методологическим уровнем современной ему науки, ограничив влияние детерминизма.

* Роль «планового» начала в хозяйстве Запада особенно наглядна в моменты кризисов. Экономисты-классики (тео­ ретики «свободного рынка») и «неолибералы» видят вы ход из кризиса в сокращении государственных расходов (сба­лан­сировании бюджета) и доходов трудящихся (снижении реальной зарплаты и безрабо­тице). Кейнс, напротив, считал, что простаивающие фабрики и рабочие руки — признак ошибочности всей клас­сической политэкономии. Его расчеты показали, что выходить из кризиса надо через массированные капиталовложения государства при росте дефицита бюджета вплоть до достижения полной занятости (беря взаймы у будущего, но производя). Он предлагал делать это, например, резко расширяя жилищное строительство за счет государства.

* Так пы­тался действовать Рузвельт для преодоления Великой депрессии, несмотря на сопротивление экспер тов и частного сектора. Ему удалось увеличить бюджет ные расходы лишь на 70%, и уже при этом сократить безработицу с 26% в 1933 г. до 14% в 1937. Тогда он попробовал сбалансировать бюд­жет — и в 1938 г. произошел «самый быстрый спад за всю эко­но­мическую историю США»: за год безработица подскочила до 19%, а частные ка­питаловложения упали вдвое.

* В 1940 г. сам Кейнс с горечью предсказывал: «Похоже, что поли­ти­ческие условия не позволяют капита­лис­ тической экономике организовать государственные расходы в необходимых масштабах и, таким образом, провести эксперимент, показывающий правильность моих вы­кладок. Это будет возможно только в условиях войны». Так и получи лось — война ста­ла лабораторным экспериментом, дока завшим правоту Кейнса. Только строили за счет государст ва не жилища, а аэродромы и танки (но для ана­лиза это не важно). В США дефицит госбюджета с 1939 по 1943 г. под­ няли с 4 до 57 млрд. долл., безработица упала с 19 до 1,2%, про­изводство возросло на 70%, а в частном секторе — вдвое. Тогда-то эко­но­мика США (да и Германии) набрала свой ритм. Эксперимент состоялся.

Неолиберализм: возврат к истокам

* В конце 50-х годов, когда завершилась пос­ле­военная структурная перестройка экономики Запада, начался от­ кат к механистической модели политэкономии. «Консерватив­ная волна» вывела на передний план теоретиков неолиберализма и мо­не­таризма. Давление на кейнсианскую модель и «социальное госу­дарство» нарастало. Собст­вен­нический индивидуализм все больше доминировал в культуре. Установки неолибералов были во многом более радикальны, чем взгляды Адама Смита. Была вновь подтверждена полная автономия от этических ценно стей. М. Фридман декларировал: «Позитивная экономическая теория есть или может быть объективной наукой в том же самом смысле, что и любая естественная наука».

* В истории «механистического ренессанса» в полит экономии очень характерен эпизод с «кривыми Филлип са». С помощью крайне редукционистской и механистичной модели Филлипс сделал чисто политический вы­вод: «При неко­то­ром заданном темпе роста производительности труда уменьшить ин­фля­цию можно только за счет роста безработицы». Ошибки (и под­­та­совки) Филлипса хорошо изучены в истории эконометрии.

* В этот мо­мент, пожалуй, впервые с рождения политэкономии возникло прин­ци­пи­альное расхождение между траекторией ее основной модели и тенденциями в изменении научной картины мира . Даже не просто расхождение или скрытое противоречие, как в неоклассической политэкономии 20-х годов, а радикальная оппозиция. Завершен новый виток в развитии механистической модели человека (как кибернетической машины в необихевио­ ризме) и его биологизации (в социобиологии). Человек вновь предстал как индивидуум, вырванный из мира и противопоставленный ему. Вновь восторжествовал детерминизм и редукционизм как методологические принципы.

* Значительная часть научного сообщества поддержала неолиберальный поворот. В годы перестройки в СССР это проявилось в гипертрофированной форме. Один из видных лидеров советской либеральной интел­ли­генции акаде­мик Н. Амо­сов писал даже: «Точные науки поглотят психологию и теорию по­зна­ния, этику и социологию, а следовательно, не ос­та­нется ме­ста для рассуждений о духе, сознании, вселенском Разуме и даже о добре и зле. Все измеримо и управляемо».

* Это — уни­кальный в истории случай, когда ведомая своими социальными интересами научная элита выступает в идеологии как сила об­скурантистская, антинаучная . Основные постулаты и основные модели, которые нам предлагают якобы от имени науки, карди­нально противоречат фун­даментальному научному знанию, которое сама наука уже освоила. Это вызвало болезненные явления, которые в большой мере повлияли и на развитие культурного кри­зиса индустриализма.

* Почему откат к классической либеральной модели означал поворот промышленной цивилизации к ее нынешнему острому кризису? В чем был смысл указателей на том перекрестке, с которого Запад пошел по пути политэкономического фундаментализма? То распутье ста­вило цивилизацию перед прин­ци­пиальным вы­бором.

* Один выбор означал преодоление индустриализма, глубокое куль­тур­ное преобразование, масштаба новой Реформации. Преодо­ле­ние антропо­ло­гической модели — признание, что человек не атом, что он включен в крупные «молекулы» солидарных связей. Прео­до­ление модели общества как арены войны всех против всех, отказ от глубоко коренящегося в индустриальной культуре социал-дарвинизма, переход от метафоры и ритуалов борьбы к метафоре и ритуалам взаимопомощи (что для фон Хай­ека означало «путь к рабству»). Преодоление экономического детер­ми­низма и признание того, что мир сложен, что отношения в нем нелинейны — отказ от инструментализма и претензий на то, что политэкономия — ес­тественная наука. Преодоление самого разделения знания и мора­ли, главного кредо европейской науки Нового времени. Наконец, преодоление тех постулатов, которые и определяли прометеевский характер индус­триальной цивилизации, прежде всего, переосмысле­ние категорий про­грес­са и свободы, восстановление их диалектики с категорией ответ­ст­венности. Очевид­но, что это означало отказ от той метаидеологии, которая лежит в основе политики Запада, — евроцентризма .

* Для такого поворота от хрематистики интеллектуальная и куль­тур­ная элита Запада не созрела. Был сделан иной выбор — возврат к ис­токам, к основным мифам ев роцентризма и по­лит­эко­но­мии, с доведением некоторых из них уже до уровня гротеска. Очень важен сегодня спор Улофа Пальме с Фридрихом фон Хай­е­ком, который сказал в 1984 г., что для существования рыночной экономики не­об­ходимо, чтобы люди освободились от некоторых природных ин­стинк­тов, среди которых он выделил инстинкт солидарности и сос­тра­дания. Признав, что речь идет о природных , врожденных ин­стинктах, философ выявил все величие проекта современного ин­дус­триализма: превратить человека в новый биоло­ги­че­ский вид. То, о чем мечтал Фридрих Ницше, создавая образ сверхче­ло­ века, нахо­дя­щегося «по ту сторону добра и зла», пытают ся сделать ре­аль­но­стью в конце ХХ века. В последние два десятилетия концепция новой расы («золотого миллиар да») совершенно всерьез разрабатывается в ее философских, социальных и политических аспектах.

* Возврат к либерализму означал наложение идеологических табу на ту линию в развитии политэкономической модели, которая предполагала включить в нее наряду с традиционными экономическими категориями стоимости, цены и прибыли (категориями отно­сительными, зависящими от преходящих социальных и политических факторов, например, от цены на арабскую нефть) категорию абсо­лют­ную — затраты энергии . Принци­пиальная несоизмеримость между ценностью тонны нефти для человечества и ее рыночной ценой (которая определя­ется лишь ценой подкупа или запугивания араб­ских шейхов) — яркий пример товарного фетишизма, который скры­вает подобные не­соизмеримости.

* Таким образом, не было сделано того шага вперед, который уже на­зревал в развитии политэкономии, а был сделан огромный шаг назад. Был усилен основной изъян базовой политэкономической модели, который стал осознаваться как нетерпимый в середине ХХ века. Он состоял в том, что модель не включала в рас­смотрение взаимо действие промы­шлен­ной экономики с окружающей сре дой и с будущим . Это имело философское основание, уходя щее корнями в научную революцию и в Реформацию — че­ ловек был вы­ве­ден за пределы мира и представлен свободной личностью, приз­ванной познавать Природу, подчинять и экс­плу­атировать ее. Спе­ци­фи­ка «формулы свободы» в индустриализме связана преж­де всего с де­терминизмом, кото­рый создает иллюзию воз­можности точно пред­­сказать по­след­ствия твоих действий. Это устраняет «боязнь не­поправимого», метафизи­ческую компоненту про­блемы ответствен­ности, заменяет эту проблему задачей ра­цио­наль­ного расчета . Детерминированная и коли­чественно описы­вае­мая сис­тема лишена всякой святости (как сказал философ, «не может быть ничего свя­того в том, что имеет цену»).

* Но было и объективное обстоятельство, которое в прошлом допускало замы­кание политэкономии в механистических рамках: мир был очень велик, а ресурсы казались неисчерпаемыми, и эти факторы могли воспри­ни­маться как константы. Маркс, введя понятие о циклах про­стого и расширенного вос­производства, основывался уже на термодинамических концеп­ци­ях Сади Карно. Но и Карно иде­а­ли­зи­ровал свою равновесную тепло­вую машину — он не принимал во вни­мание топку . А это именно та не­отъем­лемая часть машины, где рас­ходуются невозобновляемые ре­сур­сы и создаются за­гряз­няющие природу отходы. В середине ХХ века исключать «топку» из полит­эко­номической модели было уже недопустимо. Но неолиберализм пошел на этот шаг, компенсируя на­растание противоречия мощным идеоло­ги­ческим давлением.

* Так ро­дился ставший знаменитым афоризм: «Почему я должен жертвовать своим благополучием ра­ди будущих поколений — разве они чем-ни­будь пожертвовали ради меня?». Это — завершение антропологической модели Запада, когда раз­рывается даже связь нас­ле­дования между поколениями людей-ато­мов по прямой родственной линии. Эта связь поддерживалась пе­редачей эконо­ми­ческих ре­сур­сов детям при условии, что они передадут их своим детям, а не на условиях эк­ви­валентного обме­на. То есть индивидуализм хотя бы предполагал поддержание «экономической генетической связи», обес­пе­чи­вающей воспроизвод­ство индивида. Нынешний кризис побуж­дает обосновать разрыв и этой связи.

* Это радикальный отказ от Кейнса, который при оптимизации учитывал «взаимо­дей­ствие с будущим» — с поколениями, которые еще не могут участ­вовать ни в рыночном обмене, ни в выборах, ни в социологических опросах. Рыночные механизмы в принципе отрицают обмен любыми стоимостями с будущими поколениями, поскольку они, не имея воз­можности присутствовать на рынке, не обладают свойствами по­купателя и не могут гарантировать эквивалентность обмена. Сле­до­ва­тельно, при любом таком акте сразу нарушается главная догма полит­эко­номии — принцип равновесия.

* Так развитие политэкономии было загнано в тупик (по сути, политэкономия изымается из университетских кур­сов, заменяется эконометрикой и организацией биз­неса). Расхож­дение между мировой реальностью — даже природной, а не со­циаль­ной — и критериями эффективности того ядра хрема­тис­тики, в ко­тором поддерживается отно­си­тельное равновесие («первый мир») стало вопиющим. Политэко­но­мия неолибе­ра­лизма принципиаль­но игнори рует даже те сбрасываемые в бу­ферную зону (атмосфера, океан, «третий мир») и в будущее источники не­ равновесия (на­при­мер, загрязнения), отрицательная стоимость которых под­дается оценке в терминах самой хрематистики. Когда же эти расчеты делаются, миф о равновесной рыночной эко­номике разлетается в прах.

* Эта декадентская социальная философия неолиберализма в большой мере предопределила разру­ши­тельный, доходящий до некрофилии (в смысле Э. Фромма) ха­рактер проекта модернизации народного хозяйства Рос­сии. Та глубина деструктуризации хозяйства, науки, социаль­ной сферы, которая была предусмотрена проектом и уже достигнута на практике, ни в коей мере не была необхо­ди­мой для декларированной цели — демокра­ти­зации общества и либерализации эконо­ми­ки. Не могут быть эти разрушения в полной мере объяснены и геопо­ли­тическими инте­ре­сами противников СССР в холодной войне. Ре­форма в России — колоссальный эксперимент, очень много гово­рящий о глу­бинных мотивах позднего индустриализма в его столкновении с гря­дущей «третьей волной» цивилизации.